Янтарные берега

«И совсем-то оно несолёное, моё Балтийское море», – думала я, неспешно меряя шагами кромку побережья. Под ногами скрипел белый песок, который переливался и сверкал в лучах полуденного солнца. Мне очень хотелось отыскать кусочек янтаря – думалось, его тут, должно быть, россыпи. То и дело я наклонялась и, пристально вглядываясь, сдвигала краешком подошвы верхний песчаный слой, но, ничего не обнаружив, медленно шла дальше. Иногда опускалась на колени и перебирала округлые серые камешки, покрытые кварцевым сиянием, но солнечных слитков так и не нашла.



На Сахалине песок почти везде тёмный. Все тридцать с небольшим лет, что я провела на острове, мне казалось, именно таким он и должен быть, зыбким, топким, цепким. Наверное, подобные впечатления связаны с тем, что это моя родная земля, а быть может – и с геологическими свойствами, но, впервые очутившись на другом море, я долго удивлялась тому, как же всё здесь разнится с привычными ощущениями.
Я пробовала море на вкус – нет, не солёное. Я водила носом по ветру, как вольная степная рысь, пытаясь уловить и запомнить запах, – нет, не пахло здесь морской капустой. Не встретились мне выброшенные приливом подсохшие панцири крабиков и морских ежей, подвяленые и порыжевшие на солнце листья ламинарии и морской виноград – всё то, чем щедро украшают сахалинские волны островной берег, здесь отсутствовало. В этом смысле Сахалин представляется диким и первозданным в сравнении с берегом Дальнего Запада.
Побережье – сплошь песчаные дюны, подвластные одному лишь ветру, лёгкому, свежему, веющему откуда-то из северных широт и таящему в себе дух старой Европы. Пустынный, безмолвный пляж, который оживляется лишь в июле, непривычно чист. Здесь море не выбрасывает изъеденные солью башмаки, бутылки из-под японского виски и рыбацкие поплавки. Деревянные постройки, призванные уберегать отдыхающих от солнца, почти наполовину занесены песком и кажутся как будто заснувшими. Говорят, снега зимой тут почти не бывает. А мне при виде песчаных заносов привычнее думать, что домики эти скорее должны быть заметены сугробами.

Вдалеке я видела группу подростков, которые организованно спустились на прогулку к апрельскому морю. Они тоже, как и я, перебирали ногами песчаные холмики, видимо, в поисках, янтаря. Я стала приближаться и вскоре услышала, как они хором затянули российский гимн. Пожалуй, ничто так не сближает, как общее дело, общее горе и общая песня. Оказавшись в непривычной обстановке или вдали от дома, невольно хочется объединиться друг с другом. Но таким неестественным в этой умиротворённости показалось мне исполнение гимна. Впрочем, следующая мысль тут же оправдала ребят: а ведь им петь больше нечего. Нынешнее поколение не знает народных песен, не помнит частушек, да и сказок, кроме как про Колобка или Репку, они тоже вряд ли назовут. Поэтому государственный гимн, безусловно, лучше всякого опуса современной эстрады.
Возможно, эта кособокая неестественность обусловлена тем, что неподалёку, на пригорке, в окружении увядшей поросли и деревьев, оголённых зимней стужей, возвышается памятник жертвам еврейского народа. В январе 1945 года, когда подступали советские войска, под немецким конвоем сюда из Кёнигсберга были пригнаны несколько тысяч пленников. Огромное количество людей покинуло этот мир ещё в пути – они падали в изнеможении, замерзали, многих расстреливали. Те, кто нашёл в себе силы преодолеть этот пеший поход смерти, были казнены здесь, на янтарном берегу Балтийского моря. Их избивали, их топили, в них стреляли. В той кровавой истории чудом спасшихся людей едва ли набралось пару десятков. В память об этом событии была установлена мраморная фигура рук, протянутых к небу, словно из-под земли, из-под воды. По кругу постамента расположены выгравированные на каменных плитах изображения людей – детишки, цепко ручонками держащиеся за колючую проволоку, истощавшие мужчины с огромными яркими, полными жаждой жизни, глазами и убитые горем женщины. Вдоль каждой каменной руки вниз от запястья и до самого основания в столбик написаны личные номера узников.
Чтобы сохранить память, чтобы не потерять прижизненное имя, чтобы усопший не превратился в номер из списка или дату на могильной плите, люди приносят сюда округлые камни. Все они примерно одного размера и на каждом из них выгравировано имя и фамилия предка, друга, родственника. И чувствовался в этом свой степенный, благородный порядок, глубокий смысл, отсутствие всякого хаоса.
Нестыковки в моём сознании породил не только российский гимн на берегу. Чувство дисгармонии возникло, когда я увидела немецкую кирху с православными крестами. Её история началась в 1887 году, когда был заложен первый камень Кирхи Святого Георгия. Здание выстроено из крупного полевого камня с изящными вкраплениями кирпича. Крышу, выстланную красной черепицей, венчают островерхие шпили. К счастью, золотые купола сюда не водрузили. Когда-то здесь были орган и прекрасные витражи с библейскими мотивами. После войны, уже в советское время, в помещениях располагались клуб, позднее – бильярдная, затем тут организовывали в разные годы спортивный зал, школьную столовую и склад. В 1990 году строение передали в распоряжение Русской православной церкви. Вскоре здание Кирхи Святого Георгия было освящено как храм Казанской Иконы Божьей матери.
Посёлок Янтарный – одно из туристических мест Калининградской области, известное добычей янтаря, который встретишь здесь повсеместно. В кафе на стенах висят картины, выложенные солнечным камнем, им инкрустированы столовые приборы и мебель, он украшает люстры. На торговых прилавках лежат янтарная пудра, крема и мыло; горстки мелкого янтаря, засыпанные в причудливые стеклянные бутылочки, продают как талисманы.
Всевозможные украшения и поделки – что-то с до блеска отполированными вставками, а кое-что дикое, необработанное – сверкают и кружатся на полках. Местные продавцы – небогатые в общем люди, в прошлом работники янтарного комбината, скромно одетые, часто с плохими зубами, но непременно в янтарных бусах или с розочкой, заключённой в серебряный колпачок. Кажется, что сам воздух пропитан янтарной смолой, веками вбирающей в себя дух этих мест.
Пальмникен – так посёлок назывался до изменения государственных границ – почти не тронула война. Здесь расположены целые улицы, вдоль которых выстроены уютные домики прошлых эпох из белёного камня и красного кирпича. Как и в Кёнигсберге, тут сохранились фрагменты булыжных мостовых, и я, влекомая ими, оказывалась во дворах, куда не заведёт ни один экскурсовод.
По дороге встречались одноэтажные строения с аккуратно выложенными полукруглыми окошками. Когда-то это были складские помещения, а теперь, перешедшие в частные владения, они используются как хранилища ненужного бытового хлама. Терракотовые стены, увитые пока ещё голым безликим плющом, манили, притягивали к себе. Я припадала скулами к этим старинным домикам, я дышала воздухом, что впитывали в себя поры этих стен, я касалась их ладонями и кончиками пальцев чувствовала небольшое покалывание.
В этих краях когда-то очень давно рыцари Тевтонского ордена творили историю. Они организовали здесь добычу, обработку и продажу солнечного камня в конце тринадцатого века. Но разделяющие нас с ними столетия прошли, а земля осталась. Выходит, прочувствовать древноту очень легко – время не имеет никакого значения. Важно лишь единое пространство.
В одном из дворов стоял жилой дом, небольшой, всего на несколько квартир. Мужчина, сидевший у входа в подъезд, сказал, что дом построили в конце девятнадцатого века, и до сих пор он отапливается печью. Здание было узким и оттого казалось слишком высоким для обычной двухэтажки. Конечно, меня тут же покорила его остроконечная крыша, тесные оконные проёмы и подоконники, выложенные под наклоном, чего не встретишь в советской архитектуре Сахалина. Я зашла внутрь дома и стала подниматься по неширокой винтовой лестнице. Под ладонями куницей извивались очень гладкие деревянные перила. Похоже, что и рамы здесь ни разу не меняли с момента постройки – до того плотно были прилажены затейливые металлические задвижки. Вход в квартиры больше напоминал подсобные помещения – таким низким оказался потолок. Из-за одной двери в подъезд выглядывала большая собака с янтарными отсветами на шерсти.
Прошло два дня. Я возвращалась назад по узкой дороге, вдоль которой склонились вековые деревья. Отдаляясь от берегов Пальмникена, я продолжала пристально смотреть по сторонам и старалась охватить взглядом как можно больше деталей. По трассе проносились таблички «Морозовка», «Поваровка», «Круглово», «Медведево» – всё ближе к привычной России. И только огромные гнёзда аистов венчали голые, частоколом, столбы с электропроводами – одно из последних удивлений моего маленького путешествия.
Людям свойственно хранить память в камне. Отсюда – мраморные надгробия, монументы, еврейские именные округлые блинчики и даже те камешки, которые туристы привозят домой с морского побережья – всё для того, чтобы продлить жизнь собственных эмоций. Вот и я подобрала у одного из фундаментов кусочек красного блестящего на солнце кирпича и сунула его к себе в карман. На память.

Фото Олега Климова

Взято здесь http://astv.ru/club/blog/odnazhdi-skazuemoe/CNiyckEWIEmNH-BzrIRvqQ

Recent Posts from This Journal

Buy for 20 tokens
Buy promo for minimal price.